Президент Адвокатской палаты Алтайского края, заслуженный юрист России Галина Харламова рассказала «Вечернему Барнаулу», как изменилась работа адвоката в последние годы и кому следует обращаться за помощью такого специалиста.
Адвокатов много, но работа есть у всех
— Галина Владимировна, для начала, что такое Адвокатская палата?
— Адвокатская палата — это организация, в которую входят все адвокаты, участвующие в оказании юридической помощи на территории Алтайского края. При этом адвокат может работать на территории всей страны, но только если между ним и доверителем заключено соглашение — вне зависимости от категории дел: гражданское, уголовное или административное. Если защитник работает по назначению, то он может быть адвокатом только на той территории, где идёт расследование или рассмотрение дела. Проще говоря: к жителю Алтайского края может приехать адвокат из Хабаровска, если тот с ним заключит соглашение. А государством этому же лицу может быть назначен только защитник из нашего региона.
Адвокатские палаты есть в каждом субъекте страны, они объединяют всех адвокатов, которые работают на территории данного субъекта. Претендент, сдавший квалификационный экзамен на адвоката, после принятия присяги получает адвокатский статус и становится членом Адвокатской палаты. В каждой палате есть свои органы: коллегиальный исполнительный орган — Совет палаты и квалификационная комиссия, обладающие определёнными полномочиями.
— Вас можно назвать главным адвокатом Алтайского края?
— Номинально да. Вообще, Адвокатская палата — достаточно сложная структура, в которую входит 25 коллегий, два бюро и более 250 адвокатских кабинетов. Есть определённая вертикаль, но нет непосредственного подчинения. И сказать какому-то адвокату, чтобы в той или иной ситуации он поступил так и никак иначе, я не могу. Предложить, рекомендовать, настоятельно посоветовать — да, но вмешиваться в адвокатскую работу другого специалиста у меня полномочий нет.
— Есть цифры, сколько адвокатов в Алтайском крае?
— Около 750. Для нашего региона это достаточно много. Может быть, в пересчёте на душу населения это и не так ощущается. Но соглашений, заключаемых между доверителями и адвокатами, достаточно мало. Особенно по гражданским делам. Люди или надеются на себя, или не приучены работать с юристами. И чаще всего приходят к адвокату, когда дело проиграли. А помочь уже сложно, если суд первой инстанции установил какие-то факты, переоценить их уже нельзя.
— Можно это назвать юридической безграмотностью населения?
— Нет, юридическое просвещение у нас ведётся активно, и в этом задействован широкий круг лиц, в том числе этим занимаются и адвокаты. У нас есть Управление юстиции Алтайского края, которое тоже много внимания уделяет этому вопросу. Но ведь как часто бывает: послушали и забыли. А когда надо куда-то обратиться, информация уже выветрилась из памяти. Но в жизни между людьми возникает много проблем: раздел бизнеса, наследства, имущества, жилищные вопросы. В гражданских делах помощь специалиста необходима, как, конечно, в уголовных и административных.
— В конце 1990-х — начале 2000-х работа адвоката считалась престижной, статусной, прибыльной. Помню, что очень много моих одноклассников о ней мечтали. А как сейчас, молодёжь идёт?
— Сейчас молодёжь не горит желанием идти ни в правоохранительные органы, ни в адвокатуру. Например, раньше все дознаватели были с высшим юридическим образованием, а теперь очень много со средним специальным. Я являюсь председателем Государственной аттестационной комиссии АлтГУ и РАНХиГС. Ежегодно все местные вузы выпускают более 800 юристов. Если сто из них пойдут в какие-то структуры, связанные с правоохранительной деятельностью, это уже хорошо. Вот, например, в прошлом году на защите девушка отвечала плохо. Спрашиваю её, собирается ли она работать по специальности. Отвечает, что нет, она уже работает поваром в каком-то кафе. Зачем тогда тратила время, деньги родителей, свои силы?! Я не зря говорю о правоохранительных органах, потому что адвокатом сразу после получения диплома не стать. Нужен двухлетний юридический стаж, причём не свободно практикующего юриста, а на должностях, которые требуют высшего юридического образования. Не говорю, что в адвокаты вообще не идут, но с тем временем, когда в адвокаты было крайне тяжело попасть, не сравнить.
— В другие регионы переезжают? Отличается работа адвоката здесь и где-нибудь на Урале?
— Уезжают, конечно. В основном в Москву, Санкт-Петербург, Краснодар. Чем больше в регионе населения, тем больше дел — это логично. Но многие потом возвращаются. В Алтайском крае другой подход к работе, больше уважения к закону.
— Если адвокатов в Алтайском крае много, насколько высока между ними конкуренция, есть ли борьба за клиента?
— Конкуренция была, есть и будет. По большому счёту, мы «сдельщики». Не люблю это слово, но так и есть: как и сколько поработал, столько и получил. Но работа есть у всех, потому что все адвокаты разные. У каждого свой подход к делу, к человеку. На каждого доверителя найдётся свой адвокат. Из того количества специалистов, которое я назвала, только процентов десять работают по соглашению, и то, возможно, преувеличила. Остальные — по назначению.
— Многие считают, что от бесплатного защитника по назначению помощи не будет.
— Во-первых, бесплатных адвокатов у нас не было и нет. Назначаемого по определённым установленным ставкам, пусть они и невеликие, оплачивает государство, а потом эта сумма чаще всего взыскивается с подсудимого или обвиняемого. А во-вторых, у нас в кодексе этики закреплено, что работа по назначению и по соглашению не должна отличаться. Разница в том, что адвокат по соглашению более свободен в плане возможности собирания доказательств. Иногда требуется заказать какие-то справки, обратиться за консультацией к нотариусу или эксперту. При работе по назначению финансовой возможности на это нет.
— Можно ли защитить самого себя без адвоката?
— Это шаг в никуда. Даже чтобы написать какую-то жалобу, надо знать, во-первых, кому писать, во-вторых, как правильно её оформить, какие аргументы привести. Кроме того, есть перечень случаев, указанных в законе, когда без адвоката вообще рассматривать уголовное дело нельзя.
— Во многих фильмах чуть что случается, человек сразу звонит своему адвокату. У каждого ли сейчас должен быть свой адвокат?
— Мы же привыкли, что у нас есть стоматолог, к которому мы постоянно ходим, автомеханик, парикмахер и так далее. В идеале, конечно, у каждого должен быть свой адвокат, тот, которому он доверяет.
Победа — не всегда оправдательный приговор
— Как сильно изменилась адвокатская работа с учётом событий последних лет: пандемия, СВО, появление новых видов преступлений?
— Конечно, появилось то, с чем раньше практически не пересекались, — и преступления с использованием IT-технологий, и преступления террористической и экстремистской направленности. С этим связаны и изменения в сборе доказательств вины или невиновности человека как со стороны следователей, так и со стороны адвокатов.
— Кстати, про сбор доказательств. Сейчас почти везде камеры, крайне сложно сделать что-то незаметно. Получается, что и адвокат уже не поможет, если тебя запечатлели за чем-то незаконным?
— Я всё-таки все секреты нашей работы раскрывать не буду, но, скажем так, шанс доказать невиновность есть всегда. Нужно уметь аргументировать, объяснять причину, обращать внимание на детали.
— А на самом деле, бывают заведомо проигрышные дела?
— Бывают, конечно. Но если адвокат хороший, он никогда не будет ничего обещать. Это главное правило, которое я призываю усвоить всем молодым адвокатам: никогда ничего не обещай. Адвокат не суд, он не выносит решение. Если вам адвокат что-то обещает — бегите от него. Адвокат может обещать только добросовестную работу. Он может просить, ходатайствовать, собирать доказательства, подсказывать доверителю, как себя вести и какую позицию выбрать. Может предложить человеку признать свою вину, если видит, что в деле есть если не 100, то 99,9 процента доказательств виновности лица. Это шанс сделать приговор мягче. Или в гражданском деле можно предложить доверителю в одном случае пойти на мировую, потому что пусть он получит меньше денег от второй стороны, но и потратит меньше на дальнейшие процессы, а в другом — не идти на уступки и бороться. Но решение всегда за доверителем.
— Как определить, хорошо сработал адвокат или плохо, если с большой долей вероятности человека на суде не оправдают?
— Часто спрашивают, выиграл ли адвокат дело или нет. Всегда задаю встречный вопрос: «Что вы считаете выигранным?» Можно ведь благодаря работе адвоката переквалифицировать действия на более мягкую статью. Или грозило человеку пожизненное заключение, а получил 20 лет. Назначили штраф или условный срок вместо реального — это можно считать успешной работой адвоката.
В Адвокатской палате есть квалификационная комиссия. Когда поступает жалоба на адвоката, что он недобросовестно исполнял свои обязанности, начинаем разбираться, что тот сделал, можно ли было на самом деле адвокату выполнить свою работу лучше. У нас ведь тоже есть стандарты работы. Адвокаты не боги и даже не священники, чтобы грехи отпустить. И проигранные дела бывают. В тех же уголовных процессах есть потерпевшая сторона и обвиняемая сторона. И у каждой есть адвокат. Если один проиграл, то другой выиграл.
— Ничья может быть?
— Может, если уголовное дело прекращено за примирением сторон.
— А между адвокатами двух сторон какие взаимоотношения?
— Все мы люди, и в зале заседания эмоции могут быть разные. Но это работа, так что никаких обид.
— Немного о моральной стороне. В прошлом году вынесли приговор по делу политеховского маньяка Виталия Манишина, и у него тоже был адвокат. Как работать в таких случаях, когда понимаешь, что тот, чьи интересы ты представляешь, совершил такое преступление?
— У Манишина было много адвокатов. Но адвокат — это не тот человек, задача которого только оправдать человека и сделать так, чтобы его признали невиновным. Хотя, если он не признаёт вину, я как адвокат в процессе тоже не могу считать его виноватым. Адвокат — гарант соблюдения прав, который объяснит человеку, в чём его обвиняют, проследит, чтобы доказательства его вины были собраны с соблюдением требований закона, и заявит ходатайство, если что-то сделано ненадлежащим образом — и вот тут как раз бывает, когда суды признают такие доказательства не имеющими законной силы. Но, конечно, в делах такого плана участвовать тяжело.
На заре своей молодости я защищала интересы несовершеннолетнего. Мой подзащитный был одним из четырёх человек, которые девочку из Новоалтайского детского дома лишили жизни и пытались сжечь тело. Троим было 15, 17, 19 лет, старшему 21 год. У каждого из четвёрки был свой адвокат, мой подзащитный — самый младший. А к самому старшему, уже судимому до этого, применили высшую меру. И это тоже было страшно, причём не в момент приговора, а когда узнала, что его привели в исполнение. И после этого я работала в основном с делами экономической направленности.
— А вообще самое памятное дело какое?
— В начале 2000-х в ДК одного из заводов города сбывали героин, в деле фигурировали четыре сотрудника тогда ещё милиции и четверо гражданских лиц. Это было моё первое дело по статье 210 УК РФ «Организация преступного сообщества». Я защищала интересы руководителя этого сообщества, он был сотрудником регионального ГУ МВД. Конечно, они были виновны, и квалификация дела была правильной, хотя с доказательствами не всё было гладко. Но это было одно из первых дел в России по 210-й статье, всем хотелось отличиться, и получил мой подзащитный много — 20 лет. Когда я с ним встретилась, сказала: «Если бы сбыл героин моей дочери, я бы тебя сама порвала». Он не стал себя оправдывать, понимал вину, но ответил: «Я сотрудник ГУВД, серьёзная должность. Собрался жениться, готовлюсь к свадьбе. А у меня даже носков целых нет». Конечно, это не оправдание. Но по-человечески стало его жалко. Когда на суде после приговора подошла к его клетке, где находились подсудимые, у меня слёзы из глаз текли, считала, что приговор слишком уж несправедлив. А он меня успокаивает: «Галина Владимировна, всё хорошо, всё нормально». Он отбывал наказание в Иркутске, потом вернулся сюда, приходил ко мне, периодически встречаемся.
— А часто к вам ваши бывшие подзащитные приходят?
— Не буду лукавить, не часто, но бывает.
— Это добрые встречи?
— Да. Иногда приходят не сами фигуранты, а их родные. Однажды защищала парня из южной республики, который служил в одной из воинских частей в Алтайском крае. Его обвиняли в вымогательстве. В итоге дело прекратили. С самим парнем я не общаюсь, а вот его папа на каждый Новый год присылает бутылку коньяка и корзину винограда.
— Сейчас много говорится про возвращение смертной казни. Ваше отношение к этому?
— Смертную казнь не убрали. Она осталась, но есть мораторий на её применение. Моё мнение: такая мера наказания должна быть. Может быть, хоть одного из сотни или даже из тысячи бандитов это остановит. Наказание за преступления, связанные с незаконным оборотом наркотиков, ужесточают, отправляют людей в колонию на 20–25 лет. Но преступлений меньше не становится. Человек понимает, что он всё равно рано или поздно выйдет. Кто-то погиб от его действий, а он жив и снова на свободе, пусть и через много лет. А если бы допускал мысль, что к нему применят максимально жёсткое наказание, может, и остановился бы.
Справка «Вечернего Барнаула»
Галина Харламова в 1979 году с отличием окончила юридический факультет АлтГУ. В августе 1979-го его приняли стажёром в Алтайскую краевую коллегию адвокатов, в феврале 1980 года после прохождения стажировки молодого специалиста направили для дальнейшей работы заведующей юридической консультацией Родинского района Алтайского края. В 1981-м её перевели адвокатом в юридическую консультацию Индустриального района Барнаула.
С 1993 года она была заместителем председателя Алтайской краевой коллегии адвокатов. После учреждения в 2002 году Адвокатской палаты Алтайского края Галину Харламову избрали вице-президентом палаты, а 28 сентября 2022 года — её президентом. Она является членом Общественного совета при УФСИН России по Алтайскому краю, председателем ГАК по направлению «Юриспруденция» в АлтГУ и Алтайском филиале РАНХиГС. В апреле 2026 года Галине Харламовой присвоили звание «Заслуженный юрист России».
