В Алтайском государственном театре драмы во Всемирный день театра состоялась премьера спектакля «Три сестры» по пьесе Чехова — одного из самых театральных авторов мировой сцены. Как считает режиссёр постановки Артём Терёхин, погружение в этот материал стало опасным и в то же время интереснейшим путешествием в мир, существующий по чеховским законам.
Всё как в жизни
Из всего драматургического наследия Чехова пьеса «Три сестры» словно стоит особняком. В ней много новаторства, переосмысления автором принципов драматургии, сведения на нет разницы между «важным и ничтожным». Как убеждён Артём Терёхин, здесь всё как в жизни, где мы так много играем, прячемся за словами, говорим совсем не то, что имеем в виду.
«Задача Чехова — обнажить жизнь, — полагает режиссёр спектакля. — Убрать полутона, избавиться от ненужной штриховки. Ведь мы так часто замазываем какие-то черты, мним о себе, что мы хорошие люди и живём более-менее складно. Чехов же предлагает нам по-честному взглянуть на себя. Важно ещё и то, что, берясь за этого автора, мы автоматически заходим на территорию метафизики. И если к пьесе найден ключ, то и спектакль начинает жить по своим законам: он то подсказывает интересную мысль, то сам направляет артистов в нужное русло. Тогда материал перестаёт сопротивляться и заложенные в нём смыслы начинают распаковываться».Не случайно во время работы над спектаклем довольно большое время было уделено застольному периоду — обсуждению пьесы, истории её создания, контексту эпохи. Причём режиссёр заставлял актёров заниматься расследованием реальных причин поступков героев, запрещал читать текст в случае, если нет понимания, о чём идёт речь. И как только вся эта работа была проделана, материал, по словам Артёма Терёхина, зазвучал иначе.
— Это довольно магический опыт, — говорит он. — Потому что я до последнего опасался: вдруг на сцене материал не соберётся. Но он собрался. Значит, мы сделали всё правильно.
Подводные течения
В Алтайской драме «Три сестры» уже ставили. В 1999 году автором постановки стал режиссёр Дмитрий Горник, в 2012 году — Пётр Шерешевский, перенёсший действие в 1960-е годы и превративший сестёр в представительниц одного из последующих поколений, описанных в пьесе. Вообще, для того чтобы при переносе текста на сцену чеховская энергия никуда не делась, режиссёры на что только не шли. Одному для этого потребовалось увеличить число сестёр, другому — переместить действие спектакля в далёкое будущее, третьему — раскрыть текст пьесы с помощью языка глухонемых, четвёртому — поручить роль Тузенбаха актрисе.
«Чехов словно „запаковал“ в свой текст эмоцию, которую спустя годы режиссёрам предстоит „распаковать“, — ещё до работы над спектаклем пояснил Артём Терёхин. — И в этом смысле „Три сестры“ — не нарративный материал. В нём слишком много подводных течений, где важно не то, что говорят герои, а то, что они недоговаривают».Вероятно, для того, чтобы от чеховского текста можно было максимально отстраниться, услышать его как бы со стороны, Артём Терехин ввёл в спектакль нового персонажа — Антона Чехова, которого исполнил Антон Кирков. Получилось, что всё происходящее на сцене словно рождается в его голове, и автор по ходу поворачивает сюжет в ту или иную сторону.
«Прежде чем взяться за спектакль, мы с режиссёром много говорили, разбирали все отношения в пьесе, читали письма Чехова, изучали его жизнь, — поделился актёр. — Это был очень интересный опыт. Ведь когда Чехова разбирают по классике, то становится скучно. А если воспринимать текст и мысли героев по отдельности, то все в этой пьесе становится глубже и весомей».
Когда текст не важен
Внимательно рассмотреть обустройство сцены можно было ещё до начала спектакля. Огромная комната, где на полках от пола до потолка расставлено всё, что мы привыкли хранить на память, про запас в гаражах и кладовках: колёса от велосипедов, корзины, торшеры, вазы, рамки без картин, старые книги, фотографии, ковры, часы и микроскопы.
— Мы это называем комнатой забытых вещей, музеем неслучившейся жизни, — прокомментировал перед показом Артём Терёхин.
Кстати, сам режиссёр — тоже участник постановки. Его появление словно ломает четвёртую стену и подчёркивает «сделанность» спектакля, его «рукотворность». Режиссёр то что-то наигрывает на пианино, то вместе с Антоном Павловичем пытается завести допотопную «Волгу» — один из главных символов спектакля. Казалось: почини они её, и всё у героев сложится как надо.
Начало спектакля тоже предполагало присутствие автора. Когда на сцену один за другим вышли отчаянно танцующие люди (по программке — горожане), то эта толпа воспринималась как человеческий материал, из которого постепенно «отметается» всё лишнее, ненужное для спектакля. В итоге на сцене остаются главные герои, которые разговаривают словно сами с собой, и делают это как-то неестественно, как будто текст здесь не важен. Так, Ольга может обратиться к хмурой Ирине со словами: «Ну что, сияешь?», а муж Маши — учитель Кулыгин, даже говоря о серьёзных вещах, в своей речи делает комичные перебивки из вопросов: «Люблю кого? Машу!», «Позволь преподнести в подарок что? Книжку!». Он словно прячется за всем этим, боится признаться себе в том, что давно заметно окружающим.
По версии Артёма Терёхина, одним из главных персонажей пьесы является Тузенбах — именно из его уст звучат реплики, обращённые к создателям спектакля: автору и режиссеру, он не боится с ними спорить, вмешиваться в ход спектакля.
«Мы долго искали линию этого персонажа, — отметил Артём Казаков, исполнивший роль Тузенбаха. — Да, он лондонский денди, но при этом смешной, непутёвый человек, который за пять лет ухаживаний за Ириной так и не смог влюбить её в себя. Безусловно, это смешной персонаж, но из его уст можно услышать больше, чем от других героев».Большое внимание в спектакле уделено музыке, которая то складывается в мелодию, а то звенит одной надрывной нотой, похожей на звук натянутой струны. Как будто именно так звучит неизбежность.
Кстати, ещё до премьеры Артём Терёхин признавался, что не любит выходить на сцену во время своих спектаклей, в отличие от того же Юрия Бутусова, который своим появлением любил разрушать четвертую стену. Оммажем ушедшему из жизни великому режиссеру смотрелся его портрет, который незаметно появился на сцене ближе к концу спектакля.
